Интервью с Михаилом Ивановичем Зыбаревым

Михаил Иванович Зыбарев - ветеран войны и труда, живёт рядом с нами в Советском районе. Благодаря районному Совету ветеранов я смог познакомиться с этим человеком и взять у него интервью.

- Михаил Иванович, Вы в каком году родились?
- Я родился 17 августа 1924 года в деревне, в Алтайском крае.
- Ваши родители кем были?
- Родители были крестьяне-бедняки. Мать умерла, когда мне было пять лет. Жил с отцом, воспитывался в основном у брата, у сестры, у тёток.
- Большая семья была?
- Нет. Две сестры было, взрослые уже, и брат. Я был у матери десятый, всего нас десять было. В живых осталось четверо. Брат был секретарём комсомольской организации.
- Скажите, когда Вам было семь-восемь лет, это годы коллективизации. Сказалось это на вас как-нибудь?
- Тогда коммуны были же. Из деревни выселились и сделали коммуну. Жил я в коммуне, называлась она Ключи. Она возле ключей была, там река Чарыш течёт, на её берегу ключи были, вот коммуна и называлась Ключи.
- То есть вы отдельно поселились, сами всё с нуля строили?
- Отдельно, совершенно отдельно было движение коммунаров. С нуля построили деревню. Потом, видно, коллективизация закончилась,  все переехали снова в деревню. Мне было лет шесть. А деревня называлась Ельцовка. Место хорошее, богато рыбы, много дичи было.
- А учились Вы где?
- Учился я в Алма-Ате, в Казахстане. Отец туда переехал, там женился. Я там первый класс кончил, потом приехали обратно в наш райцентр.
- Кто-нибудь у вас в семье пострадал в 30-е годы от репрессий?
- Нет. Брата осудили на год условно. Он в НКВД служил, деньги возил. Один раз потерял, ехал один, уснул, портфель утащили. Год условно дали.
- Так Вы и учились до начала войны?
- Да. После начала войны нас призвали в школу ФЗО (школа фабрично-заводского обучения – прим. ред.), там отучился полгода. Затем в училище военном учился год, под Ташкентом. Специальность была – пулемётчик, пулемётно-миномётное училище было. Там мы год отучились, зимой нас погрузили в эшелоны и отправили на Украину. Там мы были на формировании, и к зиме 1943 года мы были в обороне на Украине, под Харьковым. Два месяца стояли в обороне. Я в партию на фронте, в окопах вступал кандидатом в партию. Партбилет получал уже дома. И я из партии не выходил.
- А у вас во взводе были члены партии, или молодые все?
- Нет, у нас комсомольцы все были. Проводили собрания, принимали.
- Расскажите, пожалуйста, как работал комсомол на фронте.
- Когда в обороне стояли, работали, собрания проводили. Обсуждали разные вопросы. Как остаться больше живым обсуждали. Обсуждали про водку. Знаете, перед наступлением давали рюмку спирта, всем давали. Я лично сам не пил, и на собраниях решали, что перед боем ни в коем случае водку не пить. Простая причина – когда человек выпил, у него горячка, много смелости появляется, много дури, лечь надо, а он вскакивает, как правило, таких пьяных и убивали. Я бойцам так говорил, что не пейте перед боем, в живых останемся, тогда и выпьем. Кто выполнял, кто и нет, личное дело. Вот у нас рядом взвод был, спирт им дали, они взяли и вылили его.
- А какая была у вас военная специальность?
- Пулемётчик. Командовал пулемётным взводом. В 48-й гвардейской дивизии Третьего Украинского фронта. А когда пришлось батальоном командовать, меня контузило, двух дней не командовал. Мы в командном пункте были, и было прямое попадание немецких миномётов. Нас засыпало. Трёх бойцов убило, а меня с моим другом ещё по училищу контузило. Откопали нас, отлежались. - В медсанбат не увозили?
- Нет, медсёстры ухаживали. А там наступление наше началось на Кривой Рог, обратно на передовую. Майор Скрыпник, заместитель командира полка по строевой части, мы с ним, когда прибыли, в одной землянке жили, он нас сынками называл, пришёл к нам, говорит: - Ну, сынки, наступать надо. И при атаке на центральной улице Кривого Рога пулемётчик немецкий бил с башни, пулей мне обе ноги перебило. Потом эту башню разнесли, конечно, в прах её.
- После этого Вы в госпиталь попали?
- На палатке бойцы оттащили, в избушке крестьянской лежал. Ночью нас на подводы и повезли в тыл. Здесь, конечно, плохо было. Потому что нас на бричке везли, она трясёт, всё это боль. Сначала привезли в Красный Лиман, город на Украине, там месяц полежали, на эшелон погрузили и увезли в Челябинск.
- И сколь Вы там лежали?
- Ну меня в конце июня выписали и отправили в Свердловский военный округ. Прошёл комиссию, мне дали месяц отпуска, вот я приехал домой. Дома у меня нет никого, отец в трудармии, к сестре приехал. Там брат, у него рука ранена была, прямая была, не гнулась. Месяц прошёл, направили в Западно-Сибирский, сюда, в Новосибирск. Посмотрел я, как народ наш живёт, как питались. Мне-то давали, 16 килограммов муки в месяц, а у сестры пять детей, я так три раза ездил за мукой, получал.
- На фронт Вы ещё попадали?
- Нет, я как медкомиссию в Западно-Сибирском округе прошёл, мне дали третью группу инвалидности. Я поругался, спорил, что я здоров, а какое здоров, рана открытая, как раз приехал, открылась рана. Вернулся в деревню, военруком в школе работал.
- С каким званием войну закончили?
- Старший лейтенант. А день Победы встречал, зашёл в сельсовет, школа рядом была, и мне говорят: - «Михаил Иванович, сейчас по телефону передали, что война закончилась». А день был хороший-хороший, вот я взял на пожарке лошадь, сел верхом и поехал, побежал по бригадам объявлять, что война закончилась. Все бросали работу, бежали в деревню, кто с плачем, кто с радостью. Шапки кидали, кричали. Посевная шла, всё бросают, ликовал народ, что война закончилась.
- У меня к Вам будет несколько вопросам о войне по спорным сейчас вопросам. Например, приходилось Вам пересекаться со штрафными ротами или батальонами за время Вашего пребывания на фронте?
- Да, приходилось. Когда наступать на Кривой Рог надо было, нам дали, не помню, кажется, шестой и девятый офицерские штрафные батальоны. Как подкрепление нам, у нас было мало хлопцев-то. Полковник у них командовал ротой.
- Как он, без погон был?
- Да я не заметил. Я сам без погон был. Немецкие снайперы сразу по блестящим погонам били, офицеров убивали. Мы одевались так же, как солдаты. У меня был ремень офицерский, а сверху я носил шинель или бушлат. Бушлат теплей был, и подвижней с ним было. Украина же, дождик пройдёт, и мороз. Упадёшь, и шинель вмерзает. Нам быстро бушлаты выдали.
- И вы вместе со штрафниками ходили в атаку?
- Ходили.
- Сейчас часто говорят, что их использовали как пушечное мясо. Как у вас было?
- Да мы вместе шли с ними! Потом, когда я в госпиталь попал, считалось, что если кого из них ранят, то с него судимость снималась, в звании восстанавливали.
- А как вооружали их? Сейчас часто показывают, что их вооружали абы как, давали одну винтовку на троих, и делайте что хотите.
- Это всё брехня! Мы были вооружены, пулемётный взвод, кроме пулемётов, у каждого по автомату ППШ было. У меня, как у командира, был ещё пистолет ТТ, личное оружие. У штрафников – автоматы, винтовки. Шли они с нами вместе, освобождали Кривой Рог.
- А с таким явлением, как заградотряды, Вы сталкивались? Или Вам рассказывал, может быть, кто-нибудь из солдат постарше?
- Не слышал. Вот у немцев я видел, когда власовцы наступали, немцы сзади их хлестали, били. Отсюда мы, оттуда немцы, они мечутся. А у нас сзади никого не было, рассказов таких никогда не слышал. Был приказ Сталина, назывался приказ 227. Когда массовое отступление было, бросали всё, бежали в тыл. Чтоб остановить это, сделали заградотряды, и остановили, дальше отступать не стали. Это нам в училище объясняли.
- А с деятельностью особого отдела на фронте Вы сталкивались?
- Нет. Ни разу, в глаза я не видел. Недолго, больше полугода был на передке, не приходилось. Был у нас один раз, прислали трёх евреев. Одного я запомнил, Каплун, показывал мне, как он конструирует ружьё, чтобы из окопа стрелять, не вылезая, с кривым дулом. Однажды командир роты мне приказал мне вывести их в тыл, ну я выполнил приказ, их не разоружали, так и вывели. Я потом у Скрыпника интересовался, говорил, увезли в штаб дивизии. Вот и всё.
- Сейчас ещё много критики раздаётся в адрес нашего командования в войне, в адрес Верховного Главнокомандующего Сталина. Можете Вы что-то сказать по этому поводу?
- Я, конечно, там не вращался, могу одно сказать. Когда мы шли в атаку, кричали: «За Родину! За Сталина!» И для нас Сталин был – олицетворение. Сейчас говорят, я недавно слышал по радио, что мы напали, Польшу захватили. Я могу сказать по документам, по которым нас учили. Сталин верил в договор о ненападении, в то, что Гитлер не нападёт. Он нападёт, конечно, готовиться к войне надо, но что сейчас, не думали. И в такое время, армия отступает, все заводы встают, эвакуируют, на восток везут, и вдруг на голом месте, вы знаете по Новосибирску, на голом месте ставили станки и работали. Это надо было всё организовать! Вывезти оттуда, а там ещё раненые шли, бойцов надо было везти, оружие. Это ведь гигантская трудность, а кто организовывал? Под руководством Сталина.
Я сейчас хожу за молоком, во дворе народ собирается, говорят: «Эх, встал бы Сталин хоть месяца на два, порядок в стране навёл бы!» Там можно всю обстановку, какое настроение у народа, всё узнать.
Так что лично у меня о Сталине, о Жукове, о Рокоссовском, о Коневе самое хорошее мнение. Конева, кстати, я видел, когда в офицерском запасном полку был.
- А что-нибудь про наших военнопленных, попавших в плен  немцам, Вы можете сказать? Сейчас говорят, что они из немецких лагерей в наши попадали.
- К нам в деревню много возвращались из плена. Их проверяли, и отправили домой.
- Ну и после войны Вы где работали?
- Взяли меня как военрука зам-военным отделом райкома партии. Потом военный отдел ликвидировали, и меня первый секретарь взял помощником. Я учился, понимал, что жизнь дальше движется. Экстерном закончил десять классов, заочно закончил сельхозтехникум. Работал заворготделом райкома партии, после высшей партийной школы завотделом пропаганды и агитации райкома, потом был секретарём райкома партии. Потом были комитеты народного контроля, партгосконтроля назывались, меня избрали председателем, года три был. На целине работал, встречали целинников.
- А расскажите про целину. Приезжали на голую степь и строились?
- Приехали к нам, была голая степь. Первый эшелон к нам пришёл, было, по-моему, 20 марта, 1954 года. Размещали их по школам, в сельсоветах, где можно. Из Ульяновска приезжали, из Тамбова, Ленинграда. Хуже всех вели себя московские целинники. Жульё, воровали, пили, грабили. Ну мы быстро искоренили это дело, порядок навели. Палатки стали поступать, вагончики, домики фанерные, трактора стали.
- Ну и как эффект был от работы целинников?
- Урожай был страшенный! В 1954 году мы не знали, куда хлеб девать! Какие срочно риги строили, страшно сказать, сколько хлеба было. Погода была, как в начале лета, дожди идут, холодно. Изобрели зернопульт, хлеба много было.
- Не пропал хлеб?
- Нет, у нас ни одного центнера не пропало.
- Я читал, что впоследствии пошли суховеи, земля стала выветриваться.
- У нас в районе этого не было. А вот в Кулундинской степи, там эрозия почвы была. Нас туда возили, показывали. Потом стали внедрять мальцевский метод обработки почвы, безотвальная пахота.
- А как у вас в совхозе восприняли смерть Сталина?
- Восприняли плохо. И плакали, и ревели, и довольные были, матерились, правильно сделал, что умер. Были такие. У кого репрессированные были. Вот Вы молодой человек. Когда окрыли дорогу в партию, начали принимать всех подряд, начали партию разлагать. Туда стали проникать сынки бывших дворян, помещиков, кулаков. Хрущёв когда был. И разложили так.
- А реформирование Хрущёвым сельского хозяйства вас как коснулось?
- Был такой переход на коллективной хозяйство, коллективное обслуживание. Был у нас колхоз «Заря Алтая». Я там на собрании присутствовал, постановили – всех коров сдать в колхоз. А молоко будет выдавать колхоз, по пять копеек литр. Коров сдали.
- Не сопротивлялись такому?
- Нет, добровольно всё. Кто-то не сдал, потом повёл, а у него не принимают, а он сдаёт - заберите её. Когда через год подсчитали, оказалось, что колхоз сдал молока государству меньше, чем раньше. Колхоз был на денежной оплате, колхозники жили зажиточно, приходит, десять литров забрала, 50 копеек отдала. Разобрались, стали заставлять покупать обратно. Не хотели, молодняк приводили, всё равно с трудом.
- А как Вы оцениваете роль партии в управлении страной?
- Руководящая и направляющая, статья в конституции была. Когда я председателем райисполкома был, у нас с первым секретарём разделение было. Он сельским хозяйством занимался, я – строительством.
Сейчас много говорят, что коммунисты много воровали, то, это.  Я не могу сказать за всю страну, я знаю, как у нас в крае было. У нас секретарь крайкома партии был Георгиев, могу пример привести, как расправлялись. Одного секретаря райкома, Кочетов, кажется, перевели в другой район, он всё забрал со старого, ковры, увёз с собой. Потом перевели в город Алейск. Там ракеты стоят. Что он там сделал, не знаю, факт, что свою корову на военном вертолёте перевёз. Так вот на пленуме крайкома партии, кончился пленум, давай бюро райкома. Его вместе с начальником капитального строительства за то, что дома себе строили не за своё счёт, а за счёт казны, прямо  там исключили из партии, надели кандалы и в тюрьму. При нас всех.
Ещё пример. Когда я был председателем райисполкома, приезжает Георгиев. Александр Васильевич. Он мне первый вопрос задал: «Михаил Иванович, ты мне покажи, где ты себе дом строишь, где первому секретарю строишь, где чиновники ваши». Как скажете. Я ему райцентр наш показал, Романово. Показываю дома наши. Одноквартирный дом, обыкновенный крестьянский. Он зашёл, посмотрел. Там на улице с одной стороны райисполком строил, с другой - Управление сельского хозяйства. Я показываю дом двухквартирный, здесь судья будет жить, здесь – прокурор. Туалет на улице, всё как обычно. Потом он говорит: «Ты, Михаил Иванович, смотри, не допусти никакого излишества». Вот вам два факта. Если воровали, то в верхах, может быть. И сейчас так.
- А сейчас уровень какой?
- Я по радио, телевизору ориентируюсь. Кто строил ГЭС, ТЭЦ, заводы? Рабочий класс строил! А кто приватизировал? Сейчас раздаются голоса, что надо забрать обратно государству. А в конституции записано, что частная собственность неприкосновенна, там гремят вверху, а ничего не сделаешь. Это его крепость.

Записано Павлом Красавиным 10 сентября 2009 года