Пропустить навигацию.

Воспоминания о Джонстауне

Воспоминания Н.М. Федоровского

 Впервые я услышал о сельскохозяйственной общине «Храм народов от консула Ф.М. Тимофеева. По его словам, в совершенно диких джунглях поселилась большая группа американских граждан, которые основали поселок, занялись возделыванием земли и производством сельскохозяйственных продуктов. Кто эти американские граждане, консул не сказал, но я понял, что они были обездоленными людьми, решившими покинуть свою страну и искать счастья за ее пределами. И еще я уловил слово «коммуна», но, честно говоря, не поинтересовался, почему это слово было использовано применительно к общине «Храм народов».
 Вторично я услышал о «Храме народов» в джорджтаунском госпитале Mercy Hospital, куда ездил договариваться с администрацией по поводу приема родов у советской гражданки из нашего посольства. Я вышел из родильного отделения в коридор перекурить, и ко мне подошла белокурая девушка. Мы разговорились. Она сказала, что у нее в этом госпитале находится мать, у которой неоперабельная стадия рака легких. Девушка сообщила также, что и она и мать – члены общины «Храм народов», что они выходцы из Германии, что после войны были вынуждены покинуть ее и переехать в Соединенные Штаты. Девушка на прощание пригласила меня в общину и взяла обещание обязательно приехать туда.
 Лето 1978 года оказалось для меня очень хлопотным. Я долго не был в Джорджтауне, а когда вернулся, то буквально через несколько дней меня пригласил к себе консул Федор Михайлович Тимофеев и рассказал, что из общины «Храм народов» пришло официальное приглашение посетить Джонстаун, а заодно и проконсультировать самого Джима Джонса по поводу его жалоб на здоровье. Помню, я тогда удивился: а разве у них нет своих врачей? «У них, - сказал мне Федор Михайлович, - есть свой медицинский персонал, но им хотелось бы послушать мнение советского специалиста».
 Так мы с Федором Михайловичем очутились в маленьком, спортивного вида самолете – очень похожем на тот, который был потом продырявлен пулями профессиональных убийц. Но это было потом, а тогда… Тогда мы спокойно приземлились в аэродроме Мэтьюз-Ридж на грунтовую дорожку без бетонного покрытия. Вскоре к нам подошел грузовик с прицепом, из него выпрыгнула та самая белокурая девушка, с которой я беседовал в госпитале. Она радостно бросилась нам навстречу и тут же сказала, что пригласить в общину русского доктора была ее идея. «Джим Джонс поддержал меня, и вот вы здесь», - весело воскликнула девушка. Мы уселись в кузов грузовика, который привез нас в поселок. Первое, что нам бросилось в глаза, - детские площадки, заполненные играющими детьми. Они не обратили сначала на нас внимания – так были увлечены своими делами, а затем бросились к нам, подвергнув такому граду забавных вопросов, что мы едва успевали отшучиваться. Джим Джонс принял нас в павильоне. Он приветствовал «дорогих советских гостей от имени тысячи самых свободных, самых счастливых американцев. Добро пожаловать в нашу коммуну (это слово я услышал во второй раз). Посмотрите, как мы здесь живем, как отдыхаем, работаем…» Затем Джонс пригласил осмотреть поселок. Мы вышли из
павильона и направились вдоль улицы. Я не поверил своим глазам, когда на одном из столбов прочитал четко выведенные масляной краской слова «улица Ленина». Я слегка подтолкнул Федора Михайловича и указал ему на табличку. Но он, оказывается, еще раньше заметил название улицы и в тот момент, когда мы проходили мимо столба с табличкой, спросил Джонса: «Скажите, почему вы так назвали эту улицу? Вы ведь знаете, что Ленин великий революционер, а его отношение к религии, мягко выражаясь, было негативным…» Джонс рассмеялся и ответил: «Я отлично понимаю, что вы хотите этим сказать! Но мы не религиозная, а вполне светская организация. Более того, мы новое социальное явление на американском континенте – мы сельскохозяйственная коммуна. А слово «секта» к нам неприменимо. Мы употребляли его для маскировки нашей деятельности, когда были в Штатах. Без этого мы просто не могли бы существовать, не говоря уж о том, чтобы вместе выехать из Соединенных Штатов».
 Федор Михайлович, я и члены общины сфотографировались у таблички с надписью «улица Ленина», и эта фотография хранится у меня в память о посещении Джонстауна.
 Сопровождаемые шаловливой, неугомонной толпой ребят, мы вместе с Джимом Джонсом прошли чуть дальше по деревянному настилу тротуаров и осмотрели детский сад с прекрасно оборудованными площадками для игр, клуб и столовую. Везде было чисто, вдоль тротуаров на столбах были протянуты электрические провода. Нам пояснили, что в поселке имеются несколько генераторов, которые дают ток. В здании клуба мы увидели сцену, скамейку и площадку для джаз-оркестра. Здесь же находилась установка для просмотра видеозаписей. Чуть
поодаль работала группа женщин. Они делали мягкие игрушки и очень приветливо встретили нас. Напротив клуба располагались служебные помещения. В одном из них, как нам пояснили, была местная радиостанция, а дальше стояли жилые постройки, сравнительно небольшие дома, окруженные забором. Все предельно компактно на небольшом участке земли. Позднее, разглядывая фотографии того места, где произошла трагедия, я все время спрашивал себя: как можно было ошибиться на такой маленькой площадке разместить такое огромное количество трупов. И как можно было ошибиться в подсчете? Ведь сначала называли цифру «более 400 погибших» и лишь потом, позже, «более 900»! Это было очень странно.
 Осмотрев клуб, а затем подсобные помещения, мы направились в дома, где жили преимущественно пожи-лые люди. Я заглянул в один из них и был приятно удивлен, когда увидел там чистоту и порядок. Нас никто не ждал, и Джим Джонс ненадолго задержался с жильцами дома, объясняя пожилым женщинам и мужчинам, кто мы такие и зачем мы приехали. 

 В нескольких шагах от этих построек стояли совершенно новые, никем не заселенные домики стандартного типа. «Ждем новоселов, - пояснил Джонс. – Скоро из Штатов приедет еще более 100 американцев, готовых поменять американский рай на гайанские джунгли. Только вот не знаю, прорвутся ли они сюда или нет. Уж больно нас ненавидит кое-кто там, в Штатах! Даже книги, инструменты, материалы приходят сюда в испорченном, исковерканном виде. В таком же состоянии мы получаем и медикаменты, и медицинские инструменты. Это все дело рук людей из ЦРУ, - и тут же расшифровал: - Из Центрального разведывательного управления».
 Мы осмотрели домик для новоселов, естественно, пустой. Дом был хорошо спланирован. Новых хозяев ждали все удобства. Вдруг в дом неожиданно забежала собачка, и это внесло оживление. Она побегала по пустым комнатам со звонким лаем на незнакомцев и проворно выскочила на улицу. Потом, несколько месяцев спустя, я узнал бедное животное. Собачка лежала мертвой среди трупов людей, оставаясь им верной и в их последний час. Я видел эту страшную фотографию, и у меня, медика, невольно перехватывало дыхание.
 Нас повели в столовую. Каждому дали поднос с ячейками, где лежала еда. В каждой ячейке какое то блюдо: овощи, салат, мясо, специи. Я обратил внимание, что у всех находившихся в столовой еда была одинаковой – ни лучше, ни хуже, ни больше и не меньше. Члены общины обедали в двух деревянных павильонах. В одном - молодежь, в другом – престарелые. Доктор Шахт, молодой, симпатичный, несколько застенчивый человек, пояснил причину такого разделения: «Понимаете, старики едят не всегда аккуратно и опрятно, а некоторые из них соблюдают определенную диету, поэтому питаются отдельно, не хотят смущать более молодых».
 «Но все едят вдоволь, и молодые, и старые, и в добавках никому нет отказа, - пояснил Джонс. – Правда, ребята?» - добродушно подмигнув, обратился он к группе подростков, только что закончивших трапезу. Ответа мы не расслышали, так как каждый отвечал по-своему, но по счастливым лицам ребят было видно, что Джонс говорил правду, а лучистые с лукавинкой глаза мальчишек и девчонок лучше всякого индикатора свидетельствовали о духе безмятежного счастья и радости, который царил здесь. Я как врач могу со всей определенностью могу сказать: такие жизнерадостные лица бывают только у благополучных детей, над которыми не довлеет чувство страха.
У входа в столовую нас окружила новая группа ребят, и каждый из них и все сразу решили объясниться с нами по-русски. Они даже воспроизвели какой-то диалог, утверждая, что он из Чехова. Восторгу ребят не было предела, когда Джим Джонс начал представлять наиболее «выдающиеся» из них. «Этот вот, - кивнул он на кудрявого в веснушках паренька, - наша восходящая эстрадная «звезда». Он прекрасно поет, и вечером вы сможете послушать его пение. А этот превосходно играет на банджо! Как будто играет на этом инструменте с рождения, - и потрепал по голове чернокожего шалуна, глаза которого сияли от восторга. – А эта девочка красиво вышивает, я потом покажу вам ее работы», - пообещал Джонс.
 Было нестерпимо жарко, в воздухе ощущались капельки подогретой солнцем влаги. Джонс устал.
Утомились и мы. Он извинился перед нами и честно сказал, что хотел бы отдохнуть. Мы, естественно, не возражали и договорились увидеться с ним на следующий день, провести медицинский осмотр и консультации. «Обязательно сходите на наш концерт, - сказал нам на прощанье Джонс. – Спокойной ночи!»
       Назавтра доктор Шахт привел меня к Джиму Джонсу, и мы вместе прошли в домик, где находилась амбулатория. Доктор Шахт, тут же извинившись, ушел в соседнюю комнату, где ожидали приема больные. Джонс объяснил мне, что в коммуне имеется только один дипломированный врач – Шахт – и несколько
профессиональных медицинских сестер. «Остальных мы учим сами, - сообщил он. – Меня доктор Шахт уже несколько раз осматривал, - продолжал Джонс, - теперь очередь за Вами. Один ум, как говорится, хорошо, а два – лучше!» - так перевел его слова Ф.М. Тимофеев.
 Особых жалоб Джонс не предъявлял. Сказал только, что при продолжительной ходьбе иногда задыхается, ощущает нехватку воздуха, сердцебиение, незначительный отек нижних конечностей. Я приступил к осмотру. Джонс внимательно наблюдал за моими действиями и за выражением лица, когда я его прослушивал. Я сказал ему, что обнаружил сухие рассеянные хрипы в легких, и Джонс с облегчением вздохнул. Я поинтересовался, есть ли другие жалобы, но он повел плечами и ответил, что, в общем-то, его больше всего беспокоит одышка. Я
продолжал осмотр. Обратил внимание на печень. Она была несколько увеличена, примерно на два пальца. Я расценил это как следствие умеренной легочно-сердечной недостаточности, что и не противоречило и общему ди-агнозу.
 Продолжая расспрашивать пациента, я старался разговорить его, чтобы составить более полную картину заболевания. Его психическое состояние не вызвало у меня ни малейших сомнений. Он был весел, дружелюбен, все время подшучивал над собой и своими недугами. Говорил он немного замедленно, размеренно, четко формулируя свои мысли. Я был ему очень признателен за это, так как мог его лучше понять.
 Осмотр подходил к концу, когда мой пациент неожиданно заявил, что у него в последнее время возникло отвращение к некоторым видам продуктов и это его настораживает. «Скажу вам больше: меня раздражает запах алкоголя! – признался Джонс. – Доктор Шахт иногда прописывает мне рюмочку коньяка, когда появляется кашель, и я пью его с отвращением, хотя раньше такого за собой не замечал».
 Настала и моя очередь задать «ехидный» вопрос: а может быть это потому, что вашей общине вообще запрещено употреблять алкоголь и курить? Джонс улыбнулся: «Да нет же! Курите и пейте, сколько хотите. Мы не ханжи и не фанатики!» Подошел Шахт, отодвинул занавеску, и я увидел несколько ящиков превосходного «Камю». «Мы обычно употребляем «Камю» только в лечебных целях, - серьезно заметил доктор Шахт. – Вообще же, действительно, у нас здесь не пьют и не курят. Некоторые жители нашего поселка – люди с улицы. Бывшие наркоманы, алкоголики. Сейчас они начали новую жизнь и забыли о своих пороках. Зачем им напоминать?»
 Я закончил осмотр Джима Джонса – у него были пневмосклероз и аденома простаты – и дал ему свои рекомендации. Доктор Шахт вынул из ящика карточку Джонса и прочитал то же самое заключение. Затем Шахт пригласил меня в свои, так сказать, «профессиональные владения». 

 Амбулатория доктора, где был кабинет для приема больных, и его комната помещались в одном доме. Внизу амбулатория, вверху – маленькая, отгороженная занавеской антресоль. Там стояли кровать Ларри Шахта, тумбочка и висели полки с книгами, множество книг. «Сейчас мне этого помещения хватает с лихвой, - смеялся молодой врач, - а вот женюсь, что, между нами говоря, должно скоро произойти, тогда и всего помещения, глядишь, не хватит! Придется переезжать в новый дом». Мы спустились в амбулаторию – там никого не было, и доктор Шахт начал показывать мне оборудование. Особенно заинтересовало меня аппарат с приставкой для исследования верхних дыхательных путей. Это был оригинальный прибор. Хорошими были также прибор для осмотра глазного дна, портативные наборы для биохимических анализов. Обращало на себя обилие медицинской литературы – на полках, на окне, на столах. Я подошел к полке и наугад вытащил одну из прекрасно иллюстриро-ванных книг – «Кожные болезни». С интересом начал ее рассматривать. Заметив это, Ларри Шахт тут же взял ее у меня и сделал дарственную надпись. Книгу я и сейчас храню как дорогое моей памяти воспоминание об удиви-тельно милом и приятном человеке.
 «Давайте посмотрим мою аптеку» - предложил Ларри, и мы прошли туда. Честно говоря, аптека не произ-вела на меня большого впечатления. Все, как в обычном стационаре. Уже после страшных событий в Джонстауне я пытался заставить себя вспомнить, было ли в ней что-либо необычное. Цианиды? Нет, не видел. Транквилизаторы и седативные препараты в таблетках? Да, видел! Но в количествах, не вызывающих никаких подозрений. Сколько же этих препаратов нужно было иметь, чтобы умертвить почти тысячу человек? Все это никак не укладывалось у меня в голове. И еще одна несуразица – откуда могло взяться огромное количество шприцев одноразового пользования, которыми, как утверждали американские газеты, жертвы гайанской трагедии вводили себе смерто-носный яд в сосудистые русла. Но зачем, спрашивается, вводить цианистый калий через сосудистое русло, когда есть более простой способ умереть – просто выпить яд? А ведь известно, что на большом числе трупов были
найдены следы уколов шприцами! Нет, во всех этих газетных сообщениях концы не сходятся с концами, да и вообще очень мало логики. Ну, например, как объяснить сочетание цианистого калия – гемоглобинного яда – с транквилизаторами и седативными препаратами? Транквилизатор и седативные медикаменты – успокаивающие средства, типа нашего седуксена, элениума. Они действуют медленно, и нужны довольно большие дозы, чтобы получить эффект потери сознания, притупления воли и т.п. Для «самоубийц», людей, якобы «добровольно» принявших яд, такой эффект вряд ли требовался. Да такого количества транквилизаторов и седативных препаратов просто не было в аптеке доктора Шахта.
 А как объяснить тот факт, на который обратили внимание гайанские эксперты: в одной из бутылочек с лекарствами с надписью «Валиум» также содержался цианистый калий? Значит, смертоносный «коктейль» доставлен в замаскированной упаковке.
 И уж совсем непонятно использование для самоубийства цианидов и транквилизаторов в комбинации.
После приема цианистого калия смерть наступает почти мгновенно. Для чего же тогда получать обезболивающий эффект? Чепуха! Кроме того, если предположить, что транквилизаторы принимались заранее, чтобы подавить волю и сознание членов общины, то в этом случае можно было бы ожидать отнюдь не адекватные действия токсического агента. Дело в том, что действия транквилизаторов и седативных препаратов по-разному сказываются на людях. Это зависит от количества принятого препарата, а также от массы тела, индивидуальной чувствительности и т.д. Значит, кто-то мог просто заснуть, кто-то мог и умереть, а кто-то пришел бы в состояние нейролепсии. Нет, не о смерти думали мои новые знакомые из сельскохозяйственного кооператива «Храм народов». Я видел это, когда встречался с ними, когда беседовал с доктором Шахтом, когда осматривал их лечебный центр.
 В одной из комнат поселковой поликлиники стояли несколько опрятных коек, на которых лежали больные. «Это наш кабинет народной медицины, - не без гордости сообщил доктор Шахт. – Мы лечим довольно успешно различные язвенные заболевания отварами и настойками из дикорастущих трав, - пояснил он. – А в некоторых случаях удачно используем повязки с мякотью папайи. Папайя – отличный аналог витамину «А», и мы применяем ее сок и кашицу из мякоти для заживления ран, порезов и других травм».
 Мы закончили обход владений доктора Шахта и снова вышли на улицу. «А вам не страшно бывает здесь, в гуще гайанских джунглей, вдали от других поселков и обжитых мест? – спросил я молодого человека по имени Ли, который подошел к нам, чтобы пригласить принять участие в рыбалке. «Кого? Зверей? Змей?» - не поняв моего вопроса, переспросил наш новый знакомый. Я промолчал. «Нет! У нас есть палки для охоты на змей и несколько охотничьих ружей против крупных хищников. Да сейчас их в этих местах не так уж и много! Ну, а нашу личную безопасность нам обеспечивает наша охрана», - и Ли напомнил нам о деревянной будочке у входа в поселок, с которой был связан забавный эпизод. Когда мы въезжали в Джонстаун мимо этой будочки, из нее выскочила раскрасневшаяся пара «охранников» - юноша и девушка. По всему было видно, что вопросы безопасности поселка их занимали в тот момент куда меньше, чем личные дела. Все дружно рассмеялись. «Сэ ля ви!» - сказал я, и мои спутники закивали в знак согласия.
 У меня не сохранились памяти многие имена членов общины «Храм народов» и все рассказы, услышанные мной в этом отдаленном уголке отвоеванной у джунглей земли. Но мне очень понравились эти люди – жизнерадостные, упорные, трудолюбивые. Я сделал тогда много фотографий, и все они у меня как будто перед глазами. На одной из них запечатлен член коммуны Чайкин. Сколько удивительных, интересных историй поведал он о жизни и повадках здешних птиц и животных! Казалось, он знал все: и названия растений, и привычки животных. Он с теплотой говорил даже о пираньях – биче местных водоемов. С энтузиазмом рассказывал о жизни обитателей поселка и о том времени, когда он разрастется в город; приглашал чаще приезжать, больше общаться с членами сельскохозяйственного кооператива «Храм народов», в котором он видел «образец новой социальной структуры для обездоленных людей Америки». И мы должны были приехать в Джонстаун снова. Вновь пришло приглашение от Джима Джонса и его друзей. Мы готовились в путь. Это было в середине ноября 1978 года – сразу же после ноябрьских праздников. Но, увы, нам уже не суждено было увидеться. 18 ноября Джима Джонса и сотен его единомышленников не стало.
 Почему так случилось, что произошло? Все, что написано о Джиме Джонсе и его общине в американской прессе и перепечатано на страницах многих западных газет, - сплошной и злонамеренный вымысел.
«Самоубийцы», «религиозные фанатики», «сектанты», «депрессивные маньяки» - вот те ярлыки, которые западные пропагандисты очень усердно пытались наклеить на мечтателей-энтузиастов, начавших строить в джунглях Гайаны пусть в чем-то наивный, но честный, бескорыстный и благородный мир для всех обездоленных и исковерканных жизнью американцев. И именно этого «кто-то» не мог и не хотел им простить. Я врач. Возвращаю к жизни людей, и в этом вижу счастье и смысл своего существования. В обществе без нищеты и насилия, в обществе равноправных и свободных людей видели свой смысл жизни сотни людей из общины «Храм народов». Они боролись за свои идеалы и готовы были к труду и к подвигу, чтобы воплотить свою мечту в жизнь. Помню, Джим Джонс рассказывал, что у членов кооператива было два судна, куда могли бы поместиться все члены коммуны с их движимым имуществом. Джим Джонс хотел вместе со своими единомышленниками пуститься на этих пароходах в дальнее плаванье и добраться до нашей страны, которая стала его идеалом. Он чувствовал, что тучи над общиной сгущаются, что «кто-то» планирует заговор и готов его осуществить в любой момент. Так оно и случилось.
 Я не политик и, может быть, не очень профессионально сужу некоторых событиях. Но даже недостаточно сведущему в тонкостях политики человеку ясно, что одновременная гибель членов сельскохозяйственного кооператива, вернее, коммуны (я сам теперь употребляю это слово), убийства в Джонстауне и Джорджтауне, смертельные выстрелы в мэра Сан-Франциско, дружившего с Джимом Джонсом, - звенья одной преступной цепи политических убийств. И мне думается, уничтожение сотен людей в Джонстауне так же похоже на «самоубийство», как похожа на «самоубийство» гибель жителей вьетнамской деревни Сонгми или жертв сионистов в лагерях палестинцев Сабра и Шатила.

Оглавление

Было интересно

Было интересно прочитать, есть еще какие-нибудь воспоминания Н.М. Федоровского?

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
  • Допускаются только следующие теги HTML: <a><p> <b> <br> <code> <dd> <del> <div> <dl> <dt> <em> <i> <img> <h2> <h3> <h4> <h5> <li> <ol> <u> <ul> <small> <span> <strike> <strong> <table> <td> <tr> <th> <blockquote> <quote>
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.
  • Адреса страниц и электронной почты автоматически преобразуются в ссылки.

Подробнее о форматировании

CAPTCHA
Если ты не робот - разгадай
           ___        _          _  __     _    
_ __ ( _ ) | | _ __ | |/ / / \
| '_ \ / _ \ _ | | | '__| | ' / / _ \
| | | | | (_) | | |_| | | | | . \ / ___ \
|_| |_| \___/ \___/ |_| |_|\_\ /_/ \_\
Какие буковки написаны???